Меринг и Фрейлиграт
Источник: György Lukács, «Литературные теории XIX века и нигилизм» (1937) Оригинал: http://mesotes.narod.ru/Luc-text.htm Перевод: Русский перевод с marxists.org
7. Меринг и
Section titled “7. Меринг и”Фрейлиграт
Как мы могли убедиться, ознакомившись с методологией и практикой Меринга, критика Энгельса прошла для него без всякого влияния. Во всей своей литературной деятельности Меринг отстаивал “самостоятельную” линию весьма последовательно, - правда, со всеми непоследовательностями и противоречиями, свойственными этой линии. Известно, что в истории рабочего движения это ставило его во все более резку” противоположность к Марксу и Энгельсу. За “спасением” Лассаля последовало “спасение” Швейцера, а затем даже Бакунина. Сам Меринг считал, что он восстанавливает этим историческую справедливость. Он думал, что продолжает этим то дело, которое он издавна делал по отношению к буржуазной историографии, разрушая исторические легенды, “спасая” исторические личности, оклеветанные легендой. Это и в самом деле составляло ценную часть его революционных традиций. Меринг был в этом отношении сознательным преемником Лессинга, и, в деле разрушения прославляющих и опорочивающих легенд, его заслуги весьма значительны. Но когда он перенес эту же точку зрения в историю рабочего движения, его метод превратился в метод исторического спасения определенных оттенков оппортунизма, особенно того оппортунизма, который возник вследствие сохранения традиции радикально-буржуазной идеологии. Из всего вышеизложенного достаточно ясно, что “спасением” Шиллера Меринг преследовал ту же цель в эстетике и истории литературы, что и “спасением” Лассаля в истории социал-демократии. Смесь анархистской “свободы мысли” и механически-бюрократического контроля в германской социал-демократии вызвала на левом крыле партии оппозицию, которая не смогла однако-как во всех прочих вопросах - подняться до правильной, большевистской точки зрения партийности, а выразилась, увы, в отмеченной выше “самостоятельности” Меринга по отношению к Марксу и Энгельсу. Что Меринг был тут не одинок, показывает рецензия Розы Люксембург на его биографию Шиллера. Она называет эту книгу “высоко отрадным даром немецкому рабочему классу, получившему теперь свободное как от буржуазно-тенденциозных, так и от партийно-тенденциозных извращений изображение великого поэта”[313]. Эта ложная позиция левых в немецкой с.-д. находится в теснейшей связи с ее неспособностью последовательно провести в теории и практике настоящую борьбу против оппортунизма II Интернационала, как это удалось сделать большевикам под руководством Ленина. Тот особенный оттенок, который представляет при этом Меринг, нам уже известен. Наряду со “спасением” Шиллера в центре деятельности Меринга как историка литературы стоит “спасение Фрейлиграта. Именно в этом отношении к Фрейлиграту проявляются наиболее ярко все слабые стороны Me-ринга - его неспособность преодолеть свое собственное буржуазно-демократическое прошлое. Меринг не ограничился тут совершенно ложным, прикрашивающим истолкованием образа Фрейлитрата, но пошел дальше и как издатель Маркса и Энгельса не пропустил целого ряда их важных высказываний об этом поэте, чтобы создать видимость, будто его собственный взгляд на Фрейлиграта не противоречит взгляду Маркса и Энгельса. Так этот разрушитель стольких буржуазных исторических легенд сам создал новую историческую легенду: легенду о якобы последовательно-революционном поэте Фрейлиграте, который с момента своего сближения с революционным движением оставался революционером до конца своих дней и, несмотря на мимолетные личные трения с Марксом и Энгельсом, всегда был их другом и соратником. Мы остановимся несколько подробней на этой легенде о Фрейлиграте, потому что в ней обнаруживаются самые крайние и самые опасные выводы из всей позиции Меринга и потому что она находится, как мы увидим, в глубочайшей связи с теми его ошибочными взглядами, которые мы разобрали выше. Согласно взгляду Меринга, Фрейлиграт является уже в своей первой революционной книге стихов “Са ira” (1846 г.) последовательно революционным поэтом. Мерингу было известно, что Маркс и Энгельс держались на этот счет иного мнения и ясно высказали свой взгляд в статье “Истинные социалисты” (1846 г.). Меринг знал эту в то время еще не опубликованную статью, но не включил ее в свое издание литературного наследства. Он находит, что эта статья не имеет “особого значения”. Маркс и Энгельс, говорит он, “увлеченные только что достигнутой ими полной ясностью мысли, слишком подчинили свой эстетический вкус своим экономическим и политическим воззрениям”[314]. И в другом месте: “При этом они упустили из виду, что поэт имеет право говорить на собственном языке, который по своей логической четкости не может и не должен равняться с научным”[315]. Каков же в действительности этот критический отзыв Энгельса, который Меринг так резко порицает за его якобы антихудожественную тенденцию? Энгельс подробно излагает содержание стихотворения “Как это делается”: “…народ голодает, ходит в лохмотьях. “Где достать хлеба и одежду?” Находится “храбрый парень”, который знает, как помочь горю. Он ведет всю толпу в цейхгауз ландвера и раздает военные мундиры, которые сейчас же надеваются. “Для пробы” берут и винтовки и находят, что “было бы забавно” взять их с собой. Тут нашему “храброму парню” приходит в голову, что ведь “вся эта шутка с переодеванием может быть названа бунтом, взломом и грабежом”, и…” люди вооружаются. Вооруженная толпа наталкивается на войско “порядка”. Генерал приказывает стрелять, но солдаты восстают, народ присоединяется к ним, революция победила. “Надо признать, - резюмирует Энгельс, - что нигде революции не совершаются с большей веселостью и непринужденностью, чем в голове нашего Фрейлиграта. Поистине нужна вся желчная ипохондрия “Allgemeine Preussische Zeitung”, чтобы в такой невинной, идиллической загородной прогулке почуять государственную измену”[316]. И Энгельс показывает далее чрезвычайно ясно, что это представление Фрейлиграта о революции совершенно в духе “истинных социалистов” повлияло на весь тон его стихов, на их поэтическую форму. ”…Все песня, говорит Энгельс о другом стихотворении из того же тома, написанном Фрейлигратом на мотив “Марсельезы”. (“Перед отъездом”), - написана так добродушно, что, “несмотря на размер, ее лучше всего распевать на мелодию “В путь, матросы, с якоря снимайтесь”[317]. Итак, первая часть легенды о Фрейлиграте заключается в замазывании того факта, что Фрейлиграт был одно время “истинным социалистом”. А объяснение Меринга, почему критика Энгельса не имеет “особого значения”, показывает, что это историко-политичсское “спасение” Фрейлиграта теснейшим образом связано с уже разобранными нами эстетическими принципами Меринга, с его кантианско-шиллеровским взглядом на отношение формы и содержания. Вторую часть той же легенды составляет вопрос о месте Фрейлиграта в борьбе направлений среди эмиграции. Мы не можем описывать это движение во всех его этапах. Суть дела заключалась в том, что в процессе диференциации, происходившем в Германии и среди эмигрантов, и при окончательном размежевании пролетарской и буржуазной демократии в Германии значительная часть буржуазных демократов переродилась в контрреволюционных национал-либералов, причем одни из них сделались агентами Бонапарта (Фогт), другие перешли в лагерь Бисмарка. Фрейлиграт занимал в этой борьбе сначала колеблющуюся позицию, но со временем докатился до открытого ренегатства. Письма Маркса и Энгельса, относящиеся к этому периоду, содержат в себе подробную политическую критику эволюции Фрейлиграта. Эти письма Меринг не включил в свое издание переписки Маркса с Фрейлигратом. Мы не можем, к сожалению, за недостатком места, сопоставить отдельные комментарии Меринга к конфликтам между Марксом и Фрейлигратом с подлинными высказываниями Маркса и Энгельса. Приведем лишь несколько примеров, чтобы показать как политическое содержание этих конфликтов, так и метод историографии, которого придерживался в этих случаях Меринг. Когда в 1858 году жена национал-либерального поэта Кинкеля лишила себя жизни, Фрейлиграт написал и публично прочел стихотворение, в котором оплакивал ее смерть как общее горе “осиротевшей” эмиграции. Маркс очень резко упрекнул его за это. Меринг пишет по этому поводу, что “Маркс справедливо порицает Фрейлиграта за то, что он дал умолкнуть в себе всем вопросам и сомнениям перед лицом смерти. Но это еще отнюдь не значит, что он содействовал политическому культу Кинкеля, и было бы неправильно из его стихотворения на смерть Иоганны Кинкель заключать, что он как-нибудь уклонился вправо”[318]. Сравните то, что пишет об этом стихотворении Маркс Энгельсу: “Фрейлиграт, невидимому, думает, что супруг Кинкель стал великим или, по крайней мере, благородным человеком оттого, что супруга Кинкель свернула себе шею. Кинкель устроил похороны так мелодраматически, “с дрожанием рук”, “с лавровым венком” и пр., что Фрейлиграт, который не мог найти в своей лире ни одного скорбного звука при “трагических” событиях, будь то в собственной партии (как смерть Даниэльса) или вообще на свете (Кайенна, Орсини и т. д.),-вдруг принимается воспевать это жалкое происшествие”[319]. А в одном из дальнейших писем он ругает Фрейлиграта за то, что его новый том стихов “кончается стихотворением на Иоганну Мокель - стихотворение же против Кинкеля (написанное в начальный период эмиграции. -Г. Л.) он придержал. Просто свинство. Все его извинения по этому поводу я выслушал с весьма скептической миной. Чорт бы побрал весь этот поэтический цех!”[320] Такой же характер носило участие Фрейлиграта, опять-таки совместно с Кинкелем, в шиллеровском юбилее в 1859 году. Еще ярче проявилось ренегатство Фрейлиграта во время борьбы Маркса против Фогта, когда последний был разоблачен в качестве бонапартистского агента. Фрейлиграт совершенно открыто отходит от Маркса, публично заявляя, что он не имеет с этим делом ничего общего, отказывается дать показания даже в тех случаях, когда ему известны определенные факты. И в то же самое время Фрейлиграт позволяет национал-либеральным писакам льстиво превозносить его как великого поэта и не возражает даже против таких биографических “славословий”, будто влияние Маркса в период “Новой рейнской газеты” было вредно для его поэтического развития (статья Беты в “Gartenlaube”). В своем комментарии ко всем этим конфликтам Меринг сводит их к психологическим особенностям Маркса и Фрейлиграта: “Фрейлиграт был революционером в силу политической интуиции, а Маркс - в силу глубочайшего проникновения в историческое развитие общества и государства”[321]. Конфликт обострялся вследствие того, что “Фрейлиграт занял по отношению к буржуазно-демократическим эмигрантам более примирительную позицию, чем Маркс. Последний был настолько страстным политиком, что его политические противники были для него и лично невыносимы… Фрейлиграт же в позднейшие годы своего лондонского изгнания мирно общался с ними (Кинкелем, Руге и пр.-Г. Л.), как и с другими буржуазными демократами:”. Но, по мнению Меринга, это вовсе не является “переходом на сторону буржуазной демократии, потому что это общение продолжалось и тогда, когда Руге перешел к Бисмарку” (?! - Г. Л.). Политическое содержание этой позиции Меринга едва ли нуждается в комментарии. Третью и, пожалуй, труднейшую главу легенды о Фрейлиграте составляют стихи, написанные Фрейлигратом после его возвращения в Германию в честь войны 1870 года. Меринг сам чувствует, что здесь “на память Фрейлиграта… падает легкая тень”[322]. Тем не менее он берется защищать и этот период в жизни Фрейлиграта: “С этим периодом связан миф, будто он изменил идеалам и убеждениям своей жизни и примирился с великолепием новой германской империи”[323]. И Меринг ополчается против этого “мифа”, выступая со следующими аргументами: “Во-первых, - заявляет он, - Фрейлиграт написал бы эти стихи о войне 70 года и в том случае, если бы продолжал еще жить изгнанником в Англии,- совершенно так же, как он в 1859 году написал кантату в честь Шиллера, хотя и попал из-за этого в компанию, довольно-таки для него неприятную”. Меринг защищает здесь Фрейлиграта от упрека, которого никто ему не делал, - от упрека в том, что он был как-нибудь подкуплен бисмарковской Германией: а признание, что между шиллеровской кантатой 1859 года и стихами “Ура, Германия” есть какая-то внутренняя связь, очень важно и ценно для нас как невольное признание самого Меринга. Во-вторых, он говорит, что “с таким же правом, с каким Энгельс назвал однажды освободительную войну 1813 года “полуповстанческой войной”, можно войну 1870 года назвать “полуреволюционной войной”. И, в-третьих, здесь снова появляется на сцену уже достаточно известный нам “эстетический” принцип Меринга: “Эта прекраснейшая сторона войны 1870 года нашла в стихах Фрейлиграта свое наиболее законченное выражение… Они составляют прочное достояние нашей литературы, как бы плачевно ни рухнули все надежды на “духовно свободную Германию”, так красноречиво выраженные в них”. Этой апологии Меринга мы противопоставим без всякого комментария краткую, презрительную критику стихотворения “Ура! Германия!” в одном из писем Маркса (это место тоже не попало в “переписку”, изданную Бернштейном и Мерингом). В этом вымученном стихотворении не обошлось также без “бога” и без “галла”. “Я бы предпочел быть котенком и кричать “мяу”, чем таким рифмоплетом!”[324] Историческую правду против легенды о “монолитно-революционном” поэте Фрейлиграте, от “Cа ira” до “Ура, Германия”, Маркс выразил сжато и метко в одном письме к Фрейлиграту, где он оценивает вышеупомянутую критическую статью из “Gartenlaube” (легшую в основу позднейших буржуазных изображений Фрейлиграта). Маркс пишет: “Если уж кто хочет ошибочно приписать мне какое-нибудь влияние на тебя, то оно могло бы в крайнем случае относиться лишь к краткому периоду “Новой рейнской газеты”, когда ты написал великолепные и, бесспорно, популярнейшие твои стихи”[325]. Историческая правда, стало быть, в том, что Фрейлиграт, увлеченный в острый период революции общим подъемом и испытавший на себе влияние Маркса, пережил революционную стадию развития. До того он был “истинным социалистом”, а после постепенно превратился в либерального ренегата революции. Сказанным, однако, еще не исчерпывается меринговская легенда о Фрейлиграте. В переписке Маркса и Фрейлиграта затрагивается и проблема партии в связи с вопросом о партийной принадлежности Фрейлиграта, и Меринг пытается сконструировать здесь внутреннее согласие между Марксом и Фрейлигратом. Маркс называет недоразумением, “будто под “партией” я разумею какой-то умерший восемь лет назад “союз” или редакцию закрывшейся двенадцать лет тому назад газеты. Под партией я разумел партию в широком историческом смысле слова”[326]. Мнение же Фрейлиграта, согласующееся, по Мерингу, со взглядом Маркса, гласит: “Тем не менее, и хотя я всегда оставался и останусь верен знамени “наиболее трудящегося и наиболее несчастного класса”, ты все-таки знаешь не хуже меня, что мое отношение к партии в прошлом совсем не то, что мое отношение к партии сейчас… От партии я был все эти семь лет далек… Значит, фактически моя связь с партией была давным-давно порвана… И я могу только сказать, что я себя при этом хорошо чувствовал. Моей натуре, как натуре всякого поэта, нужна свобода. Ведь и партия - это клетка, а петь даже для той же партии лучше на свободе, чем взаперти. Я был певцом пролетариата и революции задолго до того, как я стал членом “союза” и членом редакции “Новой рейнской газеты”! Так буду же и впредь стоять на собственных ногах, буду принадлежать только самому себе и сам распоряжаться собой”[327]. А в одном письме к Бертольду Ауэрбаху Фрейлиграт комментирует этот свой взгляд еще яснее: “Я рад, что не принадлежу больше ни к какой партии, что я уж много лет стою на той высокой башне, о которой я пел когда-то”[328]. Этот намек Фрейлиграта на свое знаменитое стихотворение приводит нас к исходному и конечному пункту комментария Меринга - к опубликованной им переписке Маркса и Фрейлиграта. Меринг начинает с толкования именно этого стихотворения. Ввиду большого значения соображений Меринга приведем здесь важнейшие строки стихотворения Фрейлиграта. Так чувствую… Вам по душе иное? Что до того поэту? Знает он: Грешат ранно и в Трое, и пне Трои С седых Приамовых времен. Он в Бонапарте чтит владыку рока, Он д’Энгиена палачей клеймит: Поэт на байте более высокой. Чем стража партии стоит. Меринг толкует эти стихи следующим образом: “Если взять эту строфу по ее внутреннему смыслу, то она содержит в себе лишь ту доморощенную истину, что поэт-творец стоит над своими созданиями, что он суверенно творит людей, все равно, нравятся ли они ему иди нет, как, например, Шиллер претворил в трагического героя весьма ему несимпатичного Валленштейна”[329]. И Меринг доказывает дальше, что эта строфа лишь другими была “истолкована” как выступление против “политической” поэзии Гервега. С чисто фактической стороны тут приходится возразить, что сам Фрейлиграт через неполные три года после написания этих стихов прямо признал свое собственное обращение к политической поэзии за отход от выраженной в них мысли. В предисловии к своей книге стихов “Eln Glaubensbekenntniss” (1844 г.) он пишет: “Самое ужасное, в чем они могут меня упрекнуть, сведется, пожалуй, в конце концов к тому, что я все-таки спустился с “высокой башни” и стал “на страже партии”. И тут я, конечно, должен согласиться с ними!” Меринг не видит или не хочет видеть, что, начиная с 1841 года, года написания этих стихов, до революции 1848 года и далее Фрейлиграт эволюционировал сначала вперед, а потом обратно, по указанному нами пути, и пришел наконец к такому взгляду на литературу, который совпадал с его первоначальным взглядом, но ввиду изменившихся обстоятельств имел уже совсем иное политическое значение. Меринг вкладывает в развитие Фрейлиграта внутреннее единство, которого в нем не было. Но это игнорирование исторических фактов не единственный результат легенды о Фреилиграте. Она имела в свое время (1912 г.) также и весьма актуальное литературно-политическое значение, поскольку Меринг выступил в связи с ней против первых робких попыток создать самостоятельную пролетарскую теорию литературы. Свой комментарий к переписке Маркса и Фрейлиграта Меринг заканчивает следующим выпадом против этих попыток: “В фельетонах “Vorwarts” стала недавно усердно пропагандироваться эстетика мозолистого кулака: что, мол, не нравится рабочим массам, то не имеет эстетической ценности. Так как в самое последнее время это бесчинство прекратилось, то будем его считать мимолетным заблуждением; но тот печальный факт, что оно вообще могло развернуться, хотя бы ненадолго, слишком ясно показывает, сколько здесь еще остается сделать. Пограничные вехи (между политикой и поэзией - Г. Л.) точно установлены, с одной стороны, Фрейлигратом, его словами, что “поэт на башне более высокой, чем стража партии стоит”, а с другой стороны, Марксом, сказавшим не менее справедливо, что в боях современности поэт должен быть партиен в широком историческом смысле слова”[330]. Литературно-политический смысл легенды о Фреилиграте, искажение развития Фрейлиграта и его отношений к Марксу достигают своего кульминационного пункта в этом извращении ясных слое Маркса.
Section titled “Как мы могли убедиться, ознакомившись с методологией и практикой Меринга, критика Энгельса прошла для него без всякого влияния. Во всей своей литературной деятельности Меринг отстаивал “самостоятельную” линию весьма последовательно, - правда, со всеми непоследовательностями и противоречиями, свойственными этой линии. Известно, что в истории рабочего движения это ставило его во все более резку” противоположность к Марксу и Энгельсу. За “спасением” Лассаля последовало “спасение” Швейцера, а затем даже Бакунина. Сам Меринг считал, что он восстанавливает этим историческую справедливость. Он думал, что продолжает этим то дело, которое он издавна делал по отношению к буржуазной историографии, разрушая исторические легенды, “спасая” исторические личности, оклеветанные легендой. Это и в самом деле составляло ценную часть его революционных традиций. Меринг был в этом отношении сознательным преемником Лессинга, и, в деле разрушения прославляющих и опорочивающих легенд, его заслуги весьма значительны. Но когда он перенес эту же точку зрения в историю рабочего движения, его метод превратился в метод исторического спасения определенных оттенков оппортунизма, особенно того оппортунизма, который возник вследствие сохранения традиции радикально-буржуазной идеологии. Из всего вышеизложенного достаточно ясно, что “спасением” Шиллера Меринг преследовал ту же цель в эстетике и истории литературы, что и “спасением” Лассаля в истории социал-демократии. Смесь анархистской “свободы мысли” и механически-бюрократического контроля в германской социал-демократии вызвала на левом крыле партии оппозицию, которая не смогла однако-как во всех прочих вопросах - подняться до правильной, большевистской точки зрения партийности, а выразилась, увы, в отмеченной выше “самостоятельности” Меринга по отношению к Марксу и Энгельсу. Что Меринг был тут не одинок, показывает рецензия Розы Люксембург на его биографию Шиллера. Она называет эту книгу “высоко отрадным даром немецкому рабочему классу, получившему теперь свободное как от буржуазно-тенденциозных, так и от партийно-тенденциозных извращений изображение великого поэта”[313]. Эта ложная позиция левых в немецкой с.-д. находится в теснейшей связи с ее неспособностью последовательно провести в теории и практике настоящую борьбу против оппортунизма II Интернационала, как это удалось сделать большевикам под руководством Ленина. Тот особенный оттенок, который представляет при этом Меринг, нам уже известен. Наряду со “спасением” Шиллера в центре деятельности Меринга как историка литературы стоит “спасение Фрейлиграта. Именно в этом отношении к Фрейлиграту проявляются наиболее ярко все слабые стороны Me-ринга - его неспособность преодолеть свое собственное буржуазно-демократическое прошлое. Меринг не ограничился тут совершенно ложным, прикрашивающим истолкованием образа Фрейлитрата, но пошел дальше и как издатель Маркса и Энгельса не пропустил целого ряда их важных высказываний об этом поэте, чтобы создать видимость, будто его собственный взгляд на Фрейлиграта не противоречит взгляду Маркса и Энгельса. Так этот разрушитель стольких буржуазных исторических легенд сам создал новую историческую легенду: легенду о якобы последовательно-революционном поэте Фрейлиграте, который с момента своего сближения с революционным движением оставался революционером до конца своих дней и, несмотря на мимолетные личные трения с Марксом и Энгельсом, всегда был их другом и соратником. Мы остановимся несколько подробней на этой легенде о Фрейлиграте, потому что в ней обнаруживаются самые крайние и самые опасные выводы из всей позиции Меринга и потому что она находится, как мы увидим, в глубочайшей связи с теми его ошибочными взглядами, которые мы разобрали выше. Согласно взгляду Меринга, Фрейлиграт является уже в своей первой революционной книге стихов “Са ira” (1846 г.) последовательно революционным поэтом. Мерингу было известно, что Маркс и Энгельс держались на этот счет иного мнения и ясно высказали свой взгляд в статье “Истинные социалисты” (1846 г.). Меринг знал эту в то время еще не опубликованную статью, но не включил ее в свое издание литературного наследства. Он находит, что эта статья не имеет “особого значения”. Маркс и Энгельс, говорит он, “увлеченные только что достигнутой ими полной ясностью мысли, слишком подчинили свой эстетический вкус своим экономическим и политическим воззрениям”[314]. И в другом месте: “При этом они упустили из виду, что поэт имеет право говорить на собственном языке, который по своей логической четкости не может и не должен равняться с научным”[315]. Каков же в действительности этот критический отзыв Энгельса, который Меринг так резко порицает за его якобы антихудожественную тенденцию? Энгельс подробно излагает содержание стихотворения “Как это делается”: “…народ голодает, ходит в лохмотьях. “Где достать хлеба и одежду?” Находится “храбрый парень”, который знает, как помочь горю. Он ведет всю толпу в цейхгауз ландвера и раздает военные мундиры, которые сейчас же надеваются. “Для пробы” берут и винтовки и находят, что “было бы забавно” взять их с собой. Тут нашему “храброму парню” приходит в голову, что ведь “вся эта шутка с переодеванием может быть названа бунтом, взломом и грабежом”, и…” люди вооружаются. Вооруженная толпа наталкивается на войско “порядка”. Генерал приказывает стрелять, но солдаты восстают, народ присоединяется к ним, революция победила. “Надо признать, - резюмирует Энгельс, - что нигде революции не совершаются с большей веселостью и непринужденностью, чем в голове нашего Фрейлиграта. Поистине нужна вся желчная ипохондрия “Allgemeine Preussische Zeitung”, чтобы в такой невинной, идиллической загородной прогулке почуять государственную измену”[316]. И Энгельс показывает далее чрезвычайно ясно, что это представление Фрейлиграта о революции совершенно в духе “истинных социалистов” повлияло на весь тон его стихов, на их поэтическую форму. ”…Все песня, говорит Энгельс о другом стихотворении из того же тома, написанном Фрейлигратом на мотив “Марсельезы”. (“Перед отъездом”), - написана так добродушно, что, “несмотря на размер, ее лучше всего распевать на мелодию “В путь, матросы, с якоря снимайтесь”[317]. Итак, первая часть легенды о Фрейлиграте заключается в замазывании того факта, что Фрейлиграт был одно время “истинным социалистом”. А объяснение Меринга, почему критика Энгельса не имеет “особого значения”, показывает, что это историко-политичсское “спасение” Фрейлиграта теснейшим образом связано с уже разобранными нами эстетическими принципами Меринга, с его кантианско-шиллеровским взглядом на отношение формы и содержания. Вторую часть той же легенды составляет вопрос о месте Фрейлиграта в борьбе направлений среди эмиграции. Мы не можем описывать это движение во всех его этапах. Суть дела заключалась в том, что в процессе диференциации, происходившем в Германии и среди эмигрантов, и при окончательном размежевании пролетарской и буржуазной демократии в Германии значительная часть буржуазных демократов переродилась в контрреволюционных национал-либералов, причем одни из них сделались агентами Бонапарта (Фогт), другие перешли в лагерь Бисмарка. Фрейлиграт занимал в этой борьбе сначала колеблющуюся позицию, но со временем докатился до открытого ренегатства. Письма Маркса и Энгельса, относящиеся к этому периоду, содержат в себе подробную политическую критику эволюции Фрейлиграта. Эти письма Меринг не включил в свое издание переписки Маркса с Фрейлигратом. Мы не можем, к сожалению, за недостатком места, сопоставить отдельные комментарии Меринга к конфликтам между Марксом и Фрейлигратом с подлинными высказываниями Маркса и Энгельса. Приведем лишь несколько примеров, чтобы показать как политическое содержание этих конфликтов, так и метод историографии, которого придерживался в этих случаях Меринг. Когда в 1858 году жена национал-либерального поэта Кинкеля лишила себя жизни, Фрейлиграт написал и публично прочел стихотворение, в котором оплакивал ее смерть как общее горе “осиротевшей” эмиграции. Маркс очень резко упрекнул его за это. Меринг пишет по этому поводу, что “Маркс справедливо порицает Фрейлиграта за то, что он дал умолкнуть в себе всем вопросам и сомнениям перед лицом смерти. Но это еще отнюдь не значит, что он содействовал политическому культу Кинкеля, и было бы неправильно из его стихотворения на смерть Иоганны Кинкель заключать, что он как-нибудь уклонился вправо”[318]. Сравните то, что пишет об этом стихотворении Маркс Энгельсу: “Фрейлиграт, невидимому, думает, что супруг Кинкель стал великим или, по крайней мере, благородным человеком оттого, что супруга Кинкель свернула себе шею. Кинкель устроил похороны так мелодраматически, “с дрожанием рук”, “с лавровым венком” и пр., что Фрейлиграт, который не мог найти в своей лире ни одного скорбного звука при “трагических” событиях, будь то в собственной партии (как смерть Даниэльса) или вообще на свете (Кайенна, Орсини и т. д.),-вдруг принимается воспевать это жалкое происшествие”[319]. А в одном из дальнейших писем он ругает Фрейлиграта за то, что его новый том стихов “кончается стихотворением на Иоганну Мокель - стихотворение же против Кинкеля (написанное в начальный период эмиграции. -Г. Л.) он придержал. Просто свинство. Все его извинения по этому поводу я выслушал с весьма скептической миной. Чорт бы побрал весь этот поэтический цех!”[320] Такой же характер носило участие Фрейлиграта, опять-таки совместно с Кинкелем, в шиллеровском юбилее в 1859 году. Еще ярче проявилось ренегатство Фрейлиграта во время борьбы Маркса против Фогта, когда последний был разоблачен в качестве бонапартистского агента. Фрейлиграт совершенно открыто отходит от Маркса, публично заявляя, что он не имеет с этим делом ничего общего, отказывается дать показания даже в тех случаях, когда ему известны определенные факты. И в то же самое время Фрейлиграт позволяет национал-либеральным писакам льстиво превозносить его как великого поэта и не возражает даже против таких биографических “славословий”, будто влияние Маркса в период “Новой рейнской газеты” было вредно для его поэтического развития (статья Беты в “Gartenlaube”). В своем комментарии ко всем этим конфликтам Меринг сводит их к психологическим особенностям Маркса и Фрейлиграта: “Фрейлиграт был революционером в силу политической интуиции, а Маркс - в силу глубочайшего проникновения в историческое развитие общества и государства”[321]. Конфликт обострялся вследствие того, что “Фрейлиграт занял по отношению к буржуазно-демократическим эмигрантам более примирительную позицию, чем Маркс. Последний был настолько страстным политиком, что его политические противники были для него и лично невыносимы… Фрейлиграт же в позднейшие годы своего лондонского изгнания мирно общался с ними (Кинкелем, Руге и пр.-Г. Л.), как и с другими буржуазными демократами:”. Но, по мнению Меринга, это вовсе не является “переходом на сторону буржуазной демократии, потому что это общение продолжалось и тогда, когда Руге перешел к Бисмарку” (?! - Г. Л.). Политическое содержание этой позиции Меринга едва ли нуждается в комментарии. Третью и, пожалуй, труднейшую главу легенды о Фрейлиграте составляют стихи, написанные Фрейлигратом после его возвращения в Германию в честь войны 1870 года. Меринг сам чувствует, что здесь “на память Фрейлиграта… падает легкая тень”[322]. Тем не менее он берется защищать и этот период в жизни Фрейлиграта: “С этим периодом связан миф, будто он изменил идеалам и убеждениям своей жизни и примирился с великолепием новой германской империи”[323]. И Меринг ополчается против этого “мифа”, выступая со следующими аргументами: “Во-первых, - заявляет он, - Фрейлиграт написал бы эти стихи о войне 70 года и в том случае, если бы продолжал еще жить изгнанником в Англии,- совершенно так же, как он в 1859 году написал кантату в честь Шиллера, хотя и попал из-за этого в компанию, довольно-таки для него неприятную”. Меринг защищает здесь Фрейлиграта от упрека, которого никто ему не делал, - от упрека в том, что он был как-нибудь подкуплен бисмарковской Германией: а признание, что между шиллеровской кантатой 1859 года и стихами “Ура, Германия” есть какая-то внутренняя связь, очень важно и ценно для нас как невольное признание самого Меринга. Во-вторых, он говорит, что “с таким же правом, с каким Энгельс назвал однажды освободительную войну 1813 года “полуповстанческой войной”, можно войну 1870 года назвать “полуреволюционной войной”. И, в-третьих, здесь снова появляется на сцену уже достаточно известный нам “эстетический” принцип Меринга: “Эта прекраснейшая сторона войны 1870 года нашла в стихах Фрейлиграта свое наиболее законченное выражение… Они составляют прочное достояние нашей литературы, как бы плачевно ни рухнули все надежды на “духовно свободную Германию”, так красноречиво выраженные в них”. Этой апологии Меринга мы противопоставим без всякого комментария краткую, презрительную критику стихотворения “Ура! Германия!” в одном из писем Маркса (это место тоже не попало в “переписку”, изданную Бернштейном и Мерингом). В этом вымученном стихотворении не обошлось также без “бога” и без “галла”. “Я бы предпочел быть котенком и кричать “мяу”, чем таким рифмоплетом!”[324] Историческую правду против легенды о “монолитно-революционном” поэте Фрейлиграте, от “Cа ira” до “Ура, Германия”, Маркс выразил сжато и метко в одном письме к Фрейлиграту, где он оценивает вышеупомянутую критическую статью из “Gartenlaube” (легшую в основу позднейших буржуазных изображений Фрейлиграта). Маркс пишет: “Если уж кто хочет ошибочно приписать мне какое-нибудь влияние на тебя, то оно могло бы в крайнем случае относиться лишь к краткому периоду “Новой рейнской газеты”, когда ты написал великолепные и, бесспорно, популярнейшие твои стихи”[325]. Историческая правда, стало быть, в том, что Фрейлиграт, увлеченный в острый период революции общим подъемом и испытавший на себе влияние Маркса, пережил революционную стадию развития. До того он был “истинным социалистом”, а после постепенно превратился в либерального ренегата революции. Сказанным, однако, еще не исчерпывается меринговская легенда о Фрейлиграте. В переписке Маркса и Фрейлиграта затрагивается и проблема партии в связи с вопросом о партийной принадлежности Фрейлиграта, и Меринг пытается сконструировать здесь внутреннее согласие между Марксом и Фрейлигратом. Маркс называет недоразумением, “будто под “партией” я разумею какой-то умерший восемь лет назад “союз” или редакцию закрывшейся двенадцать лет тому назад газеты. Под партией я разумел партию в широком историческом смысле слова”[326]. Мнение же Фрейлиграта, согласующееся, по Мерингу, со взглядом Маркса, гласит: “Тем не менее, и хотя я всегда оставался и останусь верен знамени “наиболее трудящегося и наиболее несчастного класса”, ты все-таки знаешь не хуже меня, что мое отношение к партии в прошлом совсем не то, что мое отношение к партии сейчас… От партии я был все эти семь лет далек… Значит, фактически моя связь с партией была давным-давно порвана… И я могу только сказать, что я себя при этом хорошо чувствовал. Моей натуре, как натуре всякого поэта, нужна свобода. Ведь и партия - это клетка, а петь даже для той же партии лучше на свободе, чем взаперти. Я был певцом пролетариата и революции задолго до того, как я стал членом “союза” и членом редакции “Новой рейнской газеты”! Так буду же и впредь стоять на собственных ногах, буду принадлежать только самому себе и сам распоряжаться собой”[327]. А в одном письме к Бертольду Ауэрбаху Фрейлиграт комментирует этот свой взгляд еще яснее: “Я рад, что не принадлежу больше ни к какой партии, что я уж много лет стою на той высокой башне, о которой я пел когда-то”[328]. Этот намек Фрейлиграта на свое знаменитое стихотворение приводит нас к исходному и конечному пункту комментария Меринга - к опубликованной им переписке Маркса и Фрейлиграта. Меринг начинает с толкования именно этого стихотворения. Ввиду большого значения соображений Меринга приведем здесь важнейшие строки стихотворения Фрейлиграта. Так чувствую… Вам по душе иное? Что до того поэту? Знает он: Грешат ранно и в Трое, и пне Трои С седых Приамовых времен. Он в Бонапарте чтит владыку рока, Он д’Энгиена палачей клеймит: Поэт на байте более высокой. Чем стража партии стоит. Меринг толкует эти стихи следующим образом: “Если взять эту строфу по ее внутреннему смыслу, то она содержит в себе лишь ту доморощенную истину, что поэт-творец стоит над своими созданиями, что он суверенно творит людей, все равно, нравятся ли они ему иди нет, как, например, Шиллер претворил в трагического героя весьма ему несимпатичного Валленштейна”[329]. И Меринг доказывает дальше, что эта строфа лишь другими была “истолкована” как выступление против “политической” поэзии Гервега. С чисто фактической стороны тут приходится возразить, что сам Фрейлиграт через неполные три года после написания этих стихов прямо признал свое собственное обращение к политической поэзии за отход от выраженной в них мысли. В предисловии к своей книге стихов “Eln Glaubensbekenntniss” (1844 г.) он пишет: “Самое ужасное, в чем они могут меня упрекнуть, сведется, пожалуй, в конце концов к тому, что я все-таки спустился с “высокой башни” и стал “на страже партии”. И тут я, конечно, должен согласиться с ними!” Меринг не видит или не хочет видеть, что, начиная с 1841 года, года написания этих стихов, до революции 1848 года и далее Фрейлиграт эволюционировал сначала вперед, а потом обратно, по указанному нами пути, и пришел наконец к такому взгляду на литературу, который совпадал с его первоначальным взглядом, но ввиду изменившихся обстоятельств имел уже совсем иное политическое значение. Меринг вкладывает в развитие Фрейлиграта внутреннее единство, которого в нем не было. Но это игнорирование исторических фактов не единственный результат легенды о Фреилиграте. Она имела в свое время (1912 г.) также и весьма актуальное литературно-политическое значение, поскольку Меринг выступил в связи с ней против первых робких попыток создать самостоятельную пролетарскую теорию литературы. Свой комментарий к переписке Маркса и Фрейлиграта Меринг заканчивает следующим выпадом против этих попыток: “В фельетонах “Vorwarts” стала недавно усердно пропагандироваться эстетика мозолистого кулака: что, мол, не нравится рабочим массам, то не имеет эстетической ценности. Так как в самое последнее время это бесчинство прекратилось, то будем его считать мимолетным заблуждением; но тот печальный факт, что оно вообще могло развернуться, хотя бы ненадолго, слишком ясно показывает, сколько здесь еще остается сделать. Пограничные вехи (между политикой и поэзией - Г. Л.) точно установлены, с одной стороны, Фрейлигратом, его словами, что “поэт на башне более высокой, чем стража партии стоит”, а с другой стороны, Марксом, сказавшим не менее справедливо, что в боях современности поэт должен быть партиен в широком историческом смысле слова”[330]. Литературно-политический смысл легенды о Фреилиграте, искажение развития Фрейлиграта и его отношений к Марксу достигают своего кульминационного пункта в этом извращении ясных слое Маркса.”Перевод из: György Lukács, «Литературные теории XIX века и нигилизм», 1937. Оригинал на marxists.org.